«Рецептуализм» Александра Трифонова – в Музее имени Эрьзи открылась персональная выставка московского художника-авангардиста. Трифонов – член Творческого союза художников России, окончил Московский полиграфический институт, работал в учебном театре ГИТИС, срочную службу прошёл в Театре Российской Армии, служил художником-оформителем в МХТ имени Чехова, в Театре имени Гоголя. Сейчас свободный художник. Иллюстрирует книги. Себя называет практически единственным представителем авангардного рецептуализма, и миссию видит – знакомить людей с этим искусством. Так что же такое рецептуализм, мы спросили у Александра Трифонова в день открытия его выставка в Саранске.

– Александр, у Вас более 20 персональных выставок и более сотни совместных, которые устраиваются в России и в разных странах. Когда Вам исполнилось 30, о Вас вышла книга в рубрике «Новый русский авангард». К вашему 50-летию вышел альбом работ со статьями о творчестве. Ваш отец – Юрий Кувалдин, известный писатель и издатель, и с детства Ваша жизнь проходила среди самых известных писателей советского времени. Кажется, у Вас сложилась завидная карьера художника, с лёгкостью сделавшего себе имя.

—  Это так кажется, когда видишь результат. На самом деле нет. Это всё большой труд, вера в себя. И я немножечко себя в этом плане уважаю, что в какие-то трудные моменты не бросил заниматься любимым делом. Были соблазны заняться какими-то компьютерными работами, меня даже в Америку один друг приглашал делать игры для приложений. Но я подумал, нет, мне не интересно, надо всё-таки развивать своё творчество. Знаете, когда постоянно делаешь одно и то же дело, то с годами складывается творческий путь, набирается какой-то объём работ, что можно уже на художника взглянуть, как на состоявшегося. Поэтому я всегда призываю молодёжь не бросать дело, а с пользой использовать годы, которые потом складываются в биографию. Это важно для творческого человека, особенно для художника. Художник в России должен жить долго, чтобы добиться чего-то. Как Зураб Церетели был у нас долгожитель. Это очень важно. В молодости я был не столь популярен. Сейчас интересуются, заказывают работы и для общественных пространств, и для частных интерьеров.

Я уже третий раз нахожусь в замечательном городе Саранске. Меня здесь любят, не побоюсь этого слова. В Музее имени Эрьзи уже третья выставка и первая персональная. До этого были групповые: в 2015 году Всероссийская «От Авангарда до Авангарда», в 2018 – выставка московского объединения «Круговая порука». И нас всегда радушно принимал город и музей, и я даже музею дарил свои работы, они есть в основной экспозиции. Так что для меня Саранск – родной город.

— А что нужно было читать в детстве, что нужно было смотреть, в каком окружении жить, чтобы писать такие авангардные картины?

—  Тут мама, возможно, повлияла, потому что часто водила меня в Пушкинский музей, в Третьяковскую галерею, вообще на какие-то выставки. Мне нравилось, я запоминал, у меня откладывалось. До сих пор помню «Рыбки» Матисса, «Арлекин» Сезанна. Эти картины в памяти с детства остаются и в дальнейшем, видимо, как-то влияют.

А когда уже наступил возраст выбирать деятельность, чем заниматься, почему-то меня потянуло к изобразительному искусству. Я очень много и тщательно рисовал, занимался в разных учебных заведениях, и мне это нравилось. Но больше всего мне нравилось, что это вид творчества, в котором ты самостоятелен. Ты можешь делать всё, что хочешь, на тебя никто не давит. То есть это твой мир, ты можешь формировать его сам. И в этом плане может быть, даже то, что я не учился в высшем художественном заведении, некий плюс мне, потому что я рос, как самостоятельное дерево, и развивался не под влиянием каких-то педагогов.

—   А под влиянием кого росли? Всё-таки какие-то художники повлияли на Вас?

 — А знаете, как? Например, общаешься с художниками, дружишь с ними, чему-то учишься у одного, чему-то у другого, что-то смотришь в музее. Я учился, конечно, в молодёжных учебных заведениях, где рисовали натюрморты, пейзажи, но главное, не били тебя по рукам, а давали расти самому. То есть, чтобы ты не был стандартным, ровным деревом, а как-то отличался от других, должен развиваться самостоятельно.

Также, кончено, это фильмы, какие-то книги. В 90-е годы много появилось литературы, альбомов, выставок, потом ездил по иностранным музеям, где много видишь, обогащаешься, и всё это в дальнейшем сказывается на твоём творчестве.

—  Вы сами определили своё творчество, что работаете в рецептуализме? И как возникло это авангардное направление?

— Сейчас бы я сказал, что почти единственный носитель рецептуализма. Мне нравится быть не просто художником, а чтобы с тобой присутствовала ещё философская идея, искусствоведческое обоснование. Это делает тебя сильнее, разнообразнее и как-то поддерживает.

А течение это развивал поэт Слава Лён, был у нас в Москве такой яркий арт-мен, писатели Венедикт Ерофеев и Юрий Александрович Кувалдин (отец Александра Трифонова). У них была цель создать некое искусство второй рефлексии нового XXI века. То есть сам зритель может трактовать произведение, произведение позволяет ему вольно обращаться с ним. Художник, допустим, комбинирует в работе определённое пространство, форму, философскую идею, и она с лёгкостью читается зрителем.

Про это много можно говорить, про этот -изм написано много статей. Когда Слава Лён, Юрий Кувалдин ушли из жизни, почему-то подумал, что нести рецептуализм в города России будет моей новой миссией, мне почему-то понравилась эта задумка. У меня прошла одна выставка «Рецептуализм» в Сочи, вот теперь в Саранске. Да, я использую этот термин, привязывая к своему творчеству.

— Глядя на Ваши работы, в частности портреты, часто только догадываешься, представляешь чувства, эмоции изображённых, сюжетное развитие.

— Да! В рецептуализме ещё важна некая лаконичность. То есть малым количеством элементов передать сюжет и содержание. Я отказался от персонализации, от изображения лица, то есть люди все в данном случае являются образом и подобием Божьим, то есть они – тиражный элемент. Допустим, у нас не осталось прижизненных портретов Лермонтова, в основном они все сделаны после его гибели по воспоминаниям и по каким-то рисункам. Поэтому я отказался от изображения Лермонтова, представив его с чистым лицом, но зато все его узнают по мундиру, по горам.

– А для кого Вы пишите – для себя, для людей, кому нравятся Ваши работы?

– С годами я стал понимать, если писать в первую очередь, как тебе нравится, то всегда найдутся люди, которые разделят твои взгляды, им тоже будет это нравится. Нельзя работать персонально под кого-то, допустим, под буржуазного покупателя, под народного зрителя, это будет заметно. Главное, пропускать через свою душу. Художник – некий инструмент в руках метафизических идей, которые носятся в космосе, от Бога идут вниз, и ты трансформируешь их сквозь себя, доносишь на холсты. Можно так высокопарно сказать про художника, на мой взгляд.

На этой выставке в основном работы последних пяти активных лет. Картины более раннего периода отличаются по манере, а моя цель привезти в музей новое лучшее.

– Как много Вы работаете каждый день?

- Я понял главное: если работаешь на профессиональном уровне, то творчество, как спорт. Если ты не будешь рисовать 5 дней, ничего не случится, если 2 недели – будет сложнее, а если месяц не рисовать, будет тяжело войти в ритм. Потому что нужно не просто много рисовать, а художник тратит очень много времени, допустим, на оформление, подпись картины, на название, атрибуцию, нужно, кроме того, оформить картину, сфотографировать её, придумать идеи.

Самое сложное – поймать идею, воплотить найдёшь время. А идею… Ты делаешь эскиз, смотришь на него и понимаешь, не то. Потом он ещё полежит, допустим, и ты смотришь: тут что-то есть, и нужно попробовать дальше. Но надо стараться рисовать каждый день, как обычный рабочий день. И тут нельзя переборщить. У меня есть друзья-художники, которые запойно творят. Могут за 2-3 месяца делать огромный объём работ. А потом говорят: мне всё надоело и на полгода прекращают деятельность. Вот это не мой путь. Я считаю, лучше понемногу, но постоянно, чем рывками.