– Игорь Владимирович, год назад Кировский театр приезжал в Саранск в рамках проекта «Большие гастроли». Что вдохновило выступить в Мордовии вновь спустя короткое время?

– Начну с того, что у вас очень тёплый человек, очень прекрасный. У меня много историй с прошлого раза. Во-вторых, у вас очень хороший зритель, который принимает. В-третьих, у нас какие-то человеческие, дружеские отношения с руководством вашего театра. В-четвёрых… Ну, приятно куда-то поехать. А если выбирать куда, то, конечно, лучше поехать в Саранск.   

– Вы работали в разных театрах России и за рубежом. А каким-то образом влияет на творчество большая история Кировского театра, которому через пару лет исполнится 150 лет? Чувствуете ли Вы какие-то личные обязательства перед коллективом? 

– Понимаете, мой возраст позволяет сказать себе, что я уже сама история. И поэтому что? Я должен опираться на какую-то историю? У меня в кабинете висит портрет худрука, который был задолго до меня. Но который, как мне показалось, и по разговорам с актёрами, внёс большую лепту. Евгений Степанцев. Я повесил его портрет, и все цветы, которые дарят мне, они высыхают у меня на стене, я их ставлю туда, к нему. Сохраняю ли я так историю или не сохраняю, неизвестно. Я знаю, что я с ним советуюсь. У меня есть в кабинете обезьянка, которую зовут Серёжа – игрушка, я с ней разговариваю. И с портретом Жени Степанцева. Это раз. 

Во-вторых, я не очень сильно прислушиваюсь к истории, которая когда-то мимо шла всего движения. Какое-то время театр шёл мимо всего театрального искусства в России и в мире. Что-то я увидел, работая в Европе, что-то я увидел, работая в Москве, и я привношу туда, где я родился, как художник. И это теперь история. Я делаю многие спектакли, которые могли быть очень современными 25 лет назад, но это не значит, что сейчас они – рутина, это значит, что кировский зритель когда-то что-то пропустил. Мы все говорим «простое человеческое чувство». Нет! Он пропустил когда-то непростое человеческое чувство. «Анну Каренину», «Пиковую даму», «Монарха» о Генрихе VIII.  Ничего он не знает о тех чувствах тирана, деспота, который тоже любил. 

У них не было таких спектаклей. В этом смысле я продолжаю жить, как я жил раньше. Но я продолжаю жить вместе с теми же актёрами, я никого не увольнял. Я только набирал чуть-чуть молодёжи. Я не думаю, что у меня большая ротация труппы, нет. Костяк, с которым я начал делать «Дядю Ваню», так и остался костяком. Просто они сейчас растут, у них другие задачи, другие психологические упражнения над самими собой. Они растут. И в этом случае я сохраняю всех тех, кто до меня когда-то делал историю. Мы дружны. 

Не могу сказать, что у меня есть конфликты. Человеческие. Про художественные я вообще не говорю, мы как-то вместе живём, все понимают, чем я занимаюсь. Все понимают, каких режиссеров я приглашаю, не обязательно разномастных. Мне нужно было труппу сложить, как единую команду, которая слышит почерк. Понимаете, труппа обязана уметь читать письмо режиссёра. Обязана! Если она не умеет, то это начинается: развлеките меня, мне этот режиссёр неинтересен. Это исключено. И я потихоньку собираю труппу, и собрал уже, в которую может приехать любой режиссёр, совершенно других взглядов, других концепций, художественных воззрений. 

– 28 сентября исполнится 110 лет со дня рождения народного артиста СССР, выдающегося режиссёра Георгия Товстоногова, у которого Вы учились. Наверное, как большинство его учеников, можете повторить, что повезло учиться у самого Товстоногова. Что бы Вы о нём сказали в его юбилейную памятную дату? 

– В День учителя я всегда выставляю портреты своих учителей. Не так уж у меня их и много было в жизни. Это Георгий Александрович Товстоногов, который учил меня режиссуре, это Семён Эммануилович Лерман, который учил меня актёрскому мастерству в Нижегородском театральном училище, это Тадаши Сузуки, который учил меня, и у которого я даже сам преподавал в Японии, японский серьёзный реформатор. И, конечно, тот, который сделал из меня того, кого Вы сейчас видите — это Анатолий Васильев. Для меня он мэтр. 

К сожалению, на том курсе, на котором я учился у Георгия Александровича Товстоногова, он умер. И мы выпускались уже без него. Поэтому мы были те крайние, последние, кто его слышал. Товстоногов – это настоящее. Глыба в театре. Она может быть равна Станиславскому. Конечно, очень много шикарных режиссёров, безусловно. Но от начала своей молодой карьеры и до самой смерти руководить одним театром, сделать из этого средненького театра Большой драматический театр! Откуда вышли громадные мастодонты! Такое количество людей он воспитал. Культуру игры воспитал! Товстоногов – конечно, это культура игры. Настоящая, красивая, вкусная, без ерунды, без заигрывания пошлого со зрительным залом. Это великий человек. И для меня, и не только для учеников, он великий для многих людей.

– Товстоногов одобрил бы игру Ваших артистов?

– Понимаете, Товстоногов был против глупого актёра. У меня актёры играют умно. У нас есть закон: они никогда не играют человека, который глупее. Я не знаю, что сказал бы Товстоногов, я его люблю, не думаю, что он не будет отвечать мне такой взаимностью. А если что не так, он мне подскажет, когда я приду к нему. 

– Хорошо, раз сейчас не знаем, что скажет Товстоногов, расскажите, о чём Вы говорите со своей обезьянкой?

– О, я решаю с ней глобальные вопросы – репертуар! Распределение ролей, психологический мотив, с каким я должен прийти к директору, чем я должен заниматься вечером. У меня колоссальнейшее количество вопросов. Вы что! Серёга – мне помощник, настоящий помощник! Я не разговариваю с ним на ерунду! Нет, мы говорим с ним о театре, и он мне отвечает. Некоторые актёры даже были свидетели этого, после чего разнеслись слухи о том, что я веду диалог с такими силами. Он мне очень помогает. Я заметил, а я очень трезвый человек, но я заметил, что у него мимика меняется, когда ему не нравится, что я предлагаю для рассмотрения каких-то дел. Он большой человек, может быть, даже первый человек для меня в театре.

– И давно он с Вами?

– Давно. Наверное, с Эстонии, с 2014 года. Мне его в поезде девочка подарила. Случайная девочка. Мы обменялись с ней подарками, я ей что-то одно, она мне обезьянку, и вот она со мной ходит. Я менял собеседников, ничего не получается. Только Серёжа. 

– Три года, с 2014 по 2017 Вы работали в Русском театре Эстонии? Почему вернулись, только потому что Вас позвали назад в Россию? 

– Мне хорошо там работалось, очень хорошо. Мой показатель: у нас не было бегущей строки, у нас был синхронный перевод. И у нас в арсенале было 80-90 наушников для людей, которые не знают русского языка. Когда я уехал, наушников было 400. То есть эстонцы валили в наш театр на русскую классику. Мне работалось хорошо. Горизонтально Эстония – прекрасная страна, потрясающая. Вертикально – политическая страна, она дрянь, она бессмысленная дрянь. Это очень маленькая страна, которая никак не догадалась, как же ей не терять достоинства. А люди потрясающие!  

Но я понял, что если останусь, то буду тем, кто заколачивает гроб русского театра, я уже в 2014 году это понял. Мне стали задавать вопросы не как художественному руководителю, не как знатоку в области русской культуры, а как будто бы я работал в НАТО, в Кремле, в ЕС. Задавали такие вопросы, сами в них ничего не понимая, кроме пропаганды. Мне это не нравилось, и я понимал, что мне надо уезжать, чтобы не оказаться, что «при таком-то режиссёре прекратился театр». Сейчас там работает другой режиссёр, отказавшись от русской культуры напрочь. И этот Русский театр Эстонии переименован в «Сюдалинна», это значит «Сердце города», чтобы совсем ничего русского не было. 

Сейчас там много звёзд, с которыми я работал, сократили, потому что эти люди не могут просто сдать русскую культуру, это то, чему мы учились.  Какой у них сейчас там репертуар? Он исключительно политический. Но показатель следующий: туда эстонцы перестали ходить, он им не интересен.  

У нас тоже бывает нехорошо. Но у нас в России есть ценности, которые мы держим и будем держать, чтобы там ни было.